Идея о том, что люди важнее вещей, слишком очевидна, чтобы на неё опираться. Она не работает как лозунг и не удерживается как принцип. Современный мир не столько спорит с ней, сколько обходит её стороной. Мы выстраиваем такие условия, в которых фокус почти автоматически смещается к тому, что можно измерить, сравнить и накопить. Вещи удобны. Мы — нет.
Логика функции
С вещами проще иметь дело, потому что они неуязвимы. Они не страдают, не умирают, не требуют эмпатии. Их можно заменить. Поэтому логика обращения с вещами постепенно становится нашей логикой обращения друг с другом — особенно внутри больших систем, где мы превращаемся в функцию, ресурс или показатель.
Подмена происходит незаметно. Вещи начинают выполнять роль опоры для нашей самоценности. Через них мы пытаемся подтвердить своё право на существование: быть полезными, успешными, нужными, соответствующими.
В этот момент мы перестаём владеть благами и начинаем их обслуживать. Здоровье становится расходным материалом ради работы. Отношения — платой за стабильность. Жизнь — вкладом в идею, структуру или будущее, которое всегда где-то впереди.
Симметрия обесценивания
Важный момент: обесценивание других людей почти никогда не существует отдельно от самообесценивания. Это симметричный процесс. Нельзя относиться к человеку как к расходнику и при этом сохранять уважение к себе — даже если внешне кажется, что всё под контролем. Если ценность определяется полезностью, она всегда условна. Сегодня мы нужны — завтра нет.
В этом смысле призывы «ценить человеческую жизнь» действительно кажутся бессильными. Мы регулярно отказываемся от ценности собственной жизни — не всегда по свободному выбору, чаще под давлением систем, обстоятельств или страха. Это не вопрос морали, а вопрос внутренней опоры. Пока мы сами не признаём свою жизнь безусловной ценностью, мы не способны видеть эту ценность в другом.
Неразменная жизнь
Выход здесь не коллективный и не идеологический. Он не лежит в правильных словах или общих целях. Он возможен только как индивидуальный пересмотр: признание собственной жизни как неразменной, неслужебной, не вспомогательной.
Только из этого места становится возможным другое отношение к ближнему — не как к средству, не как к фону для собственного выживания, не как к конкуренту в мире дефицита. И тогда меняется сама логика целей: не «пусть страдают все, но не я», и не «пусть страдаю я ради смысла», а поиск таких форм жизни, где страдание не становится обязательным условием принадлежности.
Это не утопия и не рецепт. Скорее напоминание: если мы снова становимся важнее того, что производим, имеем или предоставляем, вещи автоматически занимают своё место. Полезное. Вторичное. Обслуживающее.